Часть 1. Погрузка черепицы
— Провались он совсем и с своей черепицей вместе! — ругался матрос Ковалёв. — Этакую тяжесть на палубу валит!
— Ладно, сейчас кончаем, ещё только тысяча осталась, — прохрипел старик боцман, размазывая красную черепичную пыль по потному лицу.
Жара стояла несносная, был самый разгар южного лета.
Отправитель черепицы с хозяином судна спорили в каюте, и было слышно на палубе, как грек-хозяин кричал:
— Понимаешь ты, я рискую: судно перевес будет иметь, самая тяжесть сверху, а ты не хочешь прибавить гривенник за тысячу!
— Ведь близко, капитан, два шага, погода хорошая, — пищал отправитель со слезой в голосе, — ведь через два часа на месте будете! Прибавлю пятак, уж куда ни шло.
— Продаёшь нас за пятак, — бубнил на палубе матрос Ковалёв, укладывая рядами черепицу, — рванёт хороший ветерок, и амба: ляжем парусами на воду.
— Да что вы, что вы? — испуганно сказала стоявшая подле женщина. Она держала за руку девочку лет восьми. Девочка вертелась и, запрокинув голову, разглядывала высокие мачты и реи судна.
— А очень просто, — серьёзно сказал Ковалёв и, остановясь на минуту, сердито взглянул на женщину. — Он, не то нас, он и внучку не жалеет, — и Ковалёв кивнул головой на девочку. — Вот подите, скажите ему.
— Да разве ему скажешь?.. — прошептала женщина и ещё ближе прижала к себе девочку.
А матросы валили и валили черепицу, укладывали рядами и досками укрепляли ряды.
Боцман глядел на их работу и покачивал головой, что-то про себя соображая. Потом взглянул на небо, прищурился и перевёл взгляд на горизонт.
Море гладкое, без морщинки, как масло, лоснилось на солнце и тоже, казалось, еле дышало от нестерпимого зноя.
— Мёртвый штиль, — сказал боцман. — Ух как бы не сорвалась ночью погода.
— Ничего, ничего, — затараторил хозяин, выходя из каюты, — бриз, бриз будет, хорошо пойдём. Веселей шевелись! — крикнул он матросам и побежал по палубе зачем-то нагонять отправителя.
Наконец кончили погрузку. Судно «Два друга» оттянулось на середину порта. Ждали ветра. Солнце зашло, а жара не спадала. Все пятеро матросов стояли у борта, курили и сплёвывали в воду. В порту зажглись огоньки, и красным глазом вспыхнул на рейде маяк. Красной змеёй извивалось его отраженье в воде.
— А это что у тебя в ящике, Настя, куклы? — спросил Ковалёв девочку.
Большой ящик стоял на палубе у борта, и девочка поминутно в него заглядывала через дверцу вверху.
— Нет, зайчик живой, — ответила Настя с гордостью.
— Да ну? — сказал Ковалёв и запустил в ящик руку. Он вытащил за уши большого зайца. Девочка закричала и потянулась руками. Но она сейчас же успокоилась: матрос ловко посадил зайца на руки и стал бережно гладить своей огромной ладонью.
— Вот и жаркое, — сказал подошедший сзади матрос Дмитрий.
Настя испуганно поглядела на Дмитрия и перевела глаза на Ковалёва.
— Не дадим, не бойся! — сказал матрос. — Это он шутит.
— А если буря будет? — спросила девочка. — Страшная-престрашная, заиньку захлестнёт волной?
— Мы его тогда в каюту к деду занесём, — утешал её Ковалёв.
— Ковалёв! — раздался голос хозяина. — Дмитрий! Шлюпку на палубу!
Ковалёв быстро сунул зайца обратно в ящик и пошёл исполнять приказанье.
Настя теперь не отходила от Ковалёва. Ей казалось, что Ковалёв главный: такой громадный и за зайчика заступился.
Шлюпку вытащили и вверх дном уложили на палубе поверх черепицы.
Часть 2. Шквал и переворот
Вот жарким дыханьем пахнул с берега бриз. Судно ожило. Все зашевелились. Матросы взялись за коромысло ручного брашпиля и, поругиваясь и отдуваясь, выкатили якорь. Поставили паруса, и «Два друга» медленно прокатилось в ворота порта. Бриз усилился и ходко гнал судно вдоль берега.
Вот уже далеко за кормой остался красный глаз маяка. Усталые люди спешили в койки.
Ковалёв стоял на руле.
— Смотри, Гришка, за ветром! Ненадёжная погода, — говорил ему боцман.
Старик поглядывал за борт, стараясь на глаз определить ход судна.
— Чуть что, буди меня, Коваль, — сказал он, оглядывая небо и паруса. — Дойдём до мыса, непременно разбуди. Я пойду, сосну.
И боцман зашагал усталыми ногами к кубрику.
Ковалёв остался один. В отворённый люк хозяйской каюты он видел, как грек что-то писал в засаленной счётной книге.
Обе пассажирки спали тут же на узкой койке. Настя улыбалась во сне.
«Эта зайца своего видит, — подумал Ковалёв, — а дед всё пятак считает».
В это время ветер вдруг прервал своё дыханье, судно выпрямилось, перевалилось на другой борт и стало качаться тяжёлыми и широкими размахами.
Но снова подул с берега бриз, и судно, прилёгши на правый борт, побежало по-прежнему.
Ковалёв беспокойно оглянул горизонт. Справа всходила полная луна. Её диск двумя узкими полосками перерезывали облака. Небо посветлело, и на нём тёмным силуэтом вырисовывались паруса судна. Но Ковалёв не отрывал глаз от той части горизонта, откуда выплывала луна. Он стал следить за облаками и ясно увидал теперь, что они идут навстречу ветру, подымаясь из-за горизонта вместе с луной.
Бриз усилился, и судно побежало быстрей. Ковалёву казалось, что оно спешит скорее в порт, как конь тянется к дому, чуя опасность. Теперь рулевой весь напрягся и чутко прислушивался. Вдруг его ухо уловило какой-то шум, как будто отдалённый гул толпы. Шум приближался, усиливался и скоро обратился в яростный рёв.
— Хозяин, — закричал Ковалёв, — шквал идёт с подветра!
Грек оглянулся.
— Тридцать девять и сорок пять, тридцать девять и… ах, чёрт! — сказал он и опять повернулся к столу.
Ковалёв опрометью бросился к кубрику.
Шум рос. Теперь уже казалось, что бешеная толпа с рёвом несётся на судно.
— Хлопцы, хлопцы! — заорал Ковалёв в люк. — Шквал идёт!
Сонное лицо боцмана показалось из люка.
— Чего орёшь? — бормотал он спросонья.
— Шквал! — крикнул Ковалёв, нагнувшись к самому уху старика. — Все наверх!
Но он не успел кончить, как резкий порыв ветра налетел на судно, выстрелом рванул по парусам, и «Два друга» стремительно повалилось на левый борт. Ковалёв не удержался на ногах и полетел в люк, увлекая за собой по трапу боцмана. На палубе загрохотала, зазвенела черепица, гулко стукнула о борт покатившаяся шлюпка, что-то трещало, лопалось и стонало, казалось, всё судно рассядется надвое; волной хлынула вода в люк кубрика.
Шквал сделал своё дело и понёсся дальше.
Часть 3. Внутри опрокинутого судна
Всё это совершилось мгновенно, никто не успел опомниться и что-нибудь сообразить. Сонные люди попадали с коек. Послышалась испуганная ругань, проклятья. В тёмной тесноте, по колено в воде, обезумевшие люди барахтались, наступали друг на друга, выли, ругались и молились. Ушибались об упавшие сундуки, путались в мокрых одеялах, давили друг друга, в ужасе, в смертельном страхе ища дорогу к выходу. А выхода не было.
— Стой! — вдруг покрыл все голоса окрик Ковалёва. Обезумевшие люди на мгновенье замолчали, и стало слышно, как спокойно плещет вода в борт опрокинутого судна.
— Нас перекинуло, — сказал Ковалёв, воспользовавшись минутой молчанья, — мы не пошли подзаныр [подзаныр — на дно, под воду]: вон как зыбь в борт бьётся.
— Давай топор, — крикнул матрос Христо, — руби дно!
Все бросились искать топор. Но это было нелегко в этом мокром хаосе.
Руки судорожно хватались в темноте за всякую палку, принимая её за ручку топора. Мешал двигаться висевший сверху привинченный к палубе стол, тряпьё, мокрые подушки, путавшаяся в ногах верёвка.
— Есть, есть! — закричал Дмитрий, ухватив наконец топор.
— Повыше, повыше рубайте, — молил боцман, — вот тут!
Но в темноте никто не видал, куда он показывал. Вмиг сломали ящик-койку, которая преграждала путь к борту.
Ковалёв взял ощупью из рук Дмитрия топор.
— Рубай, рубай скорее, Гришка! — кричали люди. Все знали силу Ковалёва.
Топор застучал, щепки летели и били в лицо, но все старались протиснуться ближе.
— Давай мне! — крикнул Христо, заметив, что Ковалёв устал.
И так, передавая топор из рук в руки, люди по очереди, что было силы, колотили топором, попадая в нарубленное место.
А опрокинутое судно плавало: находившийся внутри воздух не успел выйти, так внезапно его перевернуло. И этот-то воздух и держал судно на поверхности.
В кубрике становилось заметно душно. Запыхавшиеся люди часто дышали и спешили прорубить выход на волю к свежему воздуху. Они боялись задохнуться и каждую минуту думали, что вот-вот судно начнёт погружаться под воду.
Ковалёв рубил в свою очередь. Он бил топором из последних сил и слышал по звуку, что немного уже оставалось. Сейчас будет дыра. Вот она. Лунный свет пробивался заездочкой сквозь маленькое отверстие. Ковалёв перевёл дух и хотел крикнуть товарищам, что уже виден свет. Он слышал тонкий свист прорвавшегося через дырку воздуха. Ковалёв приставил к дыре мокрый палец: нет, из дыры не дуло. Куда же идёт воздух? Ковалёв понял, что воздух не входит в каюту. А ведь слышно, как он идёт! Значит, вон из каюты выходит воздух?.. И вдруг всё сообразил. Их каюта, как опрокинутый вверх дном пустой стакан: если его пихать в воду, то воздух в стакане не даст войти воде. Но если в дне такого стакана сделать дырку, то воздух уйдёт через неё, и весь стакан заполнит вода.
— Дай топор! — кричал Дмитрий.
Он шарил в темноте руки Ковалёва.
— Да давай же скорей! — кричали кругом.
Но Ковалёв быстро схватил плававшую под ногами щепку и забил ею отверстие.
— Стой, хлопцы! — кричал Ковалёв. — Не руби!
Дмитрий вырвал из его рук топор. Ковалёв знал, что Дмитрий сейчас ударит, и поймал его за руку.
— Стой! Ударишь — пропали все!
— Рубай! — кричал боцман.
— Нет! Воздух уйдёт! — выкрикивал Ковалёв, удерживая руку Дмитрия, — вода снизу через люк напирает… её воздух сюда не пускает… Дыра будет… потонем, как мыши… Сюда вода зайдёт.
Все замолчали.
— Вот! — Ковалёв выдернул на время щепку из отверстия и, поймав в темноте чью-то руку, поднёс её к дырке.
— Верно! — сказал голос боцмана.
— Всё одно, рубай! — кричал Христо.
— Хлопцы, — сказал Ковалёв, и все почувствовали, что он что-то важное скажет, и замолкли, — сейчас на воле будем. Вот он люк, я ногой нащупал. Давай верёвку, я поднырну, а вы по верёвке за мной.
Часть 4. Спасение и судьба грека
Христо торопливо стал совать ему в руку конец верёвки. Ковалёв сорвал с себя мокрую одежду, быстро сделал на конце верёвки петлю, надел её через плечо и исчез под водой. Бьёт проклятая верёвка по ногам, мешает плыть; обо что-то острое ткнулся Григорий головой, помутилось на минуту в мозгу, но он всё гребёт руками. Вот он борт — Ковалёв стукнулся в него теменем. Не хватает воздуху — хоть водой дохни. А там внизу чуть светлей: это пробивается лунный свет через воду. Сбросить бы петлю — вмиг на воле. Но Ковалёв изо всей силы дёрнул верёвку к себе и нырнул под борт. Вот уж на той стороне. Оттолкнулся из последних сил ногами от борта — грудь рвётся, горло сжимает, вот-вот дохнет водой.
— Ну, на воле! Вот дохнул-то!
Огляделся Ковалёв. Уж поднявшаяся луна ярко освещала спокойное море. Лёгкий ветер тянул к берегу. Как брюхо огромного чудовища, чернело дно опрокинутого корабля. Обломки мачт и реи с парусами плавали тут же на оборванных снастях. Ковалёв подплыл к рее и закрепил на ней свою петлю. Держался за рею и только дышал. Он сейчас ни о чём не думал, а глотал воздух, цену которому узнал только теперь.
Странно было думать, глядя на огромный опрокинутый корпус судна, что там внутри копошатся и рвутся на волю живые люди.
Через несколько секунд показалась на поверхности воды голова Христо, а за ним вынырнули остальные. Шлюпка, полная воды, но целая, плавала неподалёку, запутавшись в снастях. Матросы подплыли к ней.
Ковалёв направился на обломке реи к корме, откуда раздавались глухие удары.
— Рубят, ей-богу, рубят! — крикнул Ковалёв.
Матросы как попало отливали воду из шлюпки и не слушали.
Ковалёв достал конец верёвки из воды, сделал опять петлю, надел по-прежнему через плечо и нырнул под судно. Нащупал под водой люк в хозяйскую каюту.
А там и в самом деле рубили. Хозяин-грек отчаянно работал топором, силясь прорубить выход через дно.
Все вздрогнули в капитанской каюте, когда услыхали голос Ковалёва.
— Брось рубить! Пропадёшь! — кричал он греку и хотел впотьмах схватить его руку.
— Оставь! — заорал грек. — Убью!
Ковалёв наскоро закрутил свою петлю за стол.
В темноте он нащупал женщину. На руках у неё Настя.
— Давай девочку, а сама за нами по верёвке — ныряй под судно.
— Ой, ой! — закричала женщина. Но Ковалёв вырвал из её рук девочку, сгрёб под мышку. Одной рукой зажал ей рот и нос, а другой взялся за верёвку.
Перебирая верёвку одной рукой, он вынырнул с Настей около реи.
Матросы подплывали на шлюпке, пробираясь между обломками снастей. Вслед за Ковалёвым вынырнула и женщина.
Все уселись в шлюпку.
Удары изнутри корабля всё яснее и яснее слышались, прерывались на минуту — видно, старик переводил дух — и снова гукали в дно.
— Могилу себе рубает, — сказал Ковалёв. — Дорубится и поймёт.
Шлюпка стояла у борта, откуда слышались удары.
Все молчали и ждали. Вот уж совсем близко бьёт топор.
— Заткни дырку, могилу себе рубаешь! — кричал Ковалёв. Христо что-то часто кричал по-гречески.
— Ныряй, хозяин, под палубу! — кричал Дмитрий.
Но старик или не понимал, или не слышал: рубил и рубил.
И вдруг послышался свистящий вздох. Это из невидимой дырки выходил воздух.
Удары топора бешено забарабанили по борту. Мелкие щепки летели наружу.
— Ай-ай, дедушка, дедушка! — крикнула Настя.
Вдруг стук сразу оборвался. С минуту все в шлюпке молчали.
— Ну, аминь, — сказал Ковалёв, — пропал старик.
Женщина вдруг вскочила, вырвала из рук Дмитрия черпак и в отчаянии застучала по дну судна. Ответа не было.
— Отваливай! — скомандовал Ковалёв.
Шлюпка отошла. Лёгкий ветер гнал её к берегу и помогал гребцам.
— Чего ты, Настя? — спросил Ковалёв.
Девочка плакала.
— А заинька, где заинька?
— Не плачь, — утешал матрос, — мама другого купит.
Шлюпка медленно двигалась, гребли чем попало: вёсла пропали, их не нашли.
— Вон, вон что-то! — вдруг крикнула Настя.
Все поглядели, куда указывала девочка. Чёрное пятно маячило на воде справа.
Подошли. Ящик плавал, слегка погрузившись в воду. Ковалёв засунул руку и достал мокрого, но живого зайца.
— Заинька, вот он, заинька! — крикнула Настя и стала заворачивать зайца в мокрый подол.
— Вот ведь: скотина бессмысленная спаслась, а человек пропал, — сказал Дмитрий и оглянулся на блестевшее на луне осклизлое брюхо корабля.
Гребцы налегли: всем хотелось поскорее уйти от погибшего судна. Каждому чудилось, что грек ещё стучит топором по дну.
Через час шлюпка с пассажирами пристала к берегу.
Все невольно оглянулись на море. Но там уже не видно было опрокинутого судна.