Часть 1. Ночная тренировка
Первым проснулся Вьюшкин. Он откинул серое одеяло с нашитой у ног буквой «Н». Такие буквы из белого холста мы все нашили себе на одеяла, чтобы знать, каким концом покрывать ноги, а каким голову.
Рота спала. Сотня здоровых глоток и две сотни ноздрей издавали сип, храп, свист, шип… Целая фабрика!
Дежурный по роте обошёл казарму. Везде порядочек и однообразие. Аккуратно сложено обмундирование на тумбочках. Туго скрученные ремни лежат на гимнастёрках. Под койками отдыхают сапоги; голенища все повёрнуты в одну сторону. Шинели заправлены «на большой», рукав к рукаву, петлица к петлице. Винтовки на пирамидах прочищены и смазаны.
Одни только спящие фигуры портят всё однообразие. Бойцы спят, как попало: кто на правом, кто на левом боку, кто свернулся калачиком, а кто и вовсе растянулся животом вниз.
«Хорошо бы, — думает дежурный, — уложить всех на один бок, разогнуть „калачики". Вот командир удивился бы!»
Дежурный по роте садится у дежурного столика, под дежурной лампочкой, и начинает клевать носом.
Вьюшкин посмотрел на своего приятеля. Пугачёв спит, обняв обеими руками подушку.
— Пугач, — шепчет Вьюшкин, — Пуга-ач!
Пугачёв не шевелится. Вьюшкин, оглядываясь на задремавшего дежурного, соскочил с койки и сорвал с Пугачёва одеяло.
— Витька, — шепчет Вьюшкин, — вставай, уговаривались ведь. Сам говорил…
— Ну его, — ворчит Витька, — я спать хочу.
— А карточка? Пойдём, дежурный не видит.
Толстый Пугачёв поднимается и длинно зевает.
— Тише ты, чёрт сонливый! — шёпотом ругается Вьюшкин. — Сам говорил! А теперь — зевать? Пошли.
Пугачёв окончательно приходит в себя.
— Отвёртка есть?
— Есть, есть.
— Пулемёт возьми.
Их шёпот неслышно шуршит среди храпа.
Они осторожно взяли с пирамиды «Дегтярёва» и потихоньку, на цыпочках, в одном белье, босиком, прошли мимо дремавшего дежурного, в ленуголок. Это отдельная комната в конце казармы. Пугачёв включил свет. Их смешные тени засуетились на стене.
В окна заглянула чёрная летняя ночь. Пугачёв положил пулемёт на крытый кумачом стол. Портреты вождей, расклеенные по стенам, с удивлением смотрели на двух красноармейцев, которые среди ночи пришли в ленуголок, да ещё с пулемётом.
— Ну, — сказал Вьюшкин, — начнём.
— Ага, — ответил Пугачёв.
Часть 2. Приказ и мечта о фотокарточке
Вчера, на вечерней поверке, старшина достал из-за обшлага папиросную бумагу. Не думайте, что он собирался курить.
— Стоять вольно, слушайте приказ.
«На 24 мая назначаются ротные состязания по быстрейшей разборке и сборке лёгкого пулемёта системы Дегтярёва. Бойцы, показавшие лучшее время, будут премированы».
Мы любили нашего старшину за весёлость и добродушие. Иногда, правда, он напускал на себя строгость. А ругался он всегда весело.
— А премия, ребята, не богатая, но интересная: фотокарточка с того, кто быстрей всех сделает. Будет он снят вместе с пулемётом. И, конечно, надпись. Скажем, бойцу Вьюшкину за отличную подготовку по пулемётной части.
Пугачёв стоит в шеренге рядом со своим закадычным другом, Вьюшкиным. Он толкает дружка локтем.
— Слышь, тебя кандидатом намечают.
Вьюшкин ухмыляется:
— Я бы не отказался, чёрт побери!
Вьюшкину уже представляется, как ему предподносят большую фотографию, на которой снят он, Александр Вьюшкин, во весь рост. В руках у него пулемёт, диск с патронами, грудь перехвачена ремнями, слева командирская сумка, справа блестящая кобура со шнурком. И он и пулемёт смотрят неустрашимо в объектив. Весь колхоз сбежится к ним в хату смотреть на эту карточку, когда он вернётся из Красной армии.
— Товарищ старшина, а можно сейчас поупражняться? С пулемётом?
— Надо было раньше думать. Теперь поздно. Боец должен уметь всегда быстро собрать пулемёт. Учили ведь вас, — говорит старшина. — Разой-дись!
«Как это — нельзя тренироваться? — недоволен Вьюшкин. — Так никогда не выиграешь».
Укладываясь спать, он долго шепчется с Пугачёвым:
— Знаешь, Пугач, мы ночью встанем, возьмём «Дегтярёва» и поупражняемся, а?
— Попадёт! — отвечает Пугачёв.
— Ни чёрта не попадёт. Соберём и поставим на место. И ша! И спать завалимся!
— Ладно, — говорит Пугачёв, засыпая. — Ладно.
Вот почему они сейчас, в такое неурочное время, в третьем часу ночи, возятся над пулемётом Дегтярёва в ленуголке четвёртой роты. А дежурный клюёт носом у тумбочки и ничего не знает!..
Часть 3. Учебная тревога
Дежурный командир обходит гарнизон. Ночь тиха и темна. Луна показалась на минуту, потолкалась среди звёзд и ушла.
Полк спит. Но не спят часовые на постах, не спят дежурные красноармейцы по ротам, не спит дежурный лекпом в околотке, не спит дежурный писарь в штабе…
Командир проверил посты. Теперь он обходит казармы. Он подошёл к четвёртой роте. Дальнее окно казармы светилось. Командир рванул дверь. Дежурный по роте вскочил и отдал рапорт.
— Почему у вас свет в ленуголке? — строгим шёпотом спросил командир.
— Не знаю, наверно, забыл выключить, — смутился дежурный. — Мне помнится, я выключал. Разрешите, сбегаю потушу.
— Не стоит, — говорит командир, — мы сейчас проведём более важное дело — учебную тревогу.
Командир достаёт часы.
— Поднимите роту по тревоге. За временем буду следить я.
— Есть, поднять роту, — ответил дежурный почему-то по-флотски и побежал вдоль коек:
— В ружьё! В ружьё-е!
Можно подумать, что все только притворялись спящими и, притаившись, ждали команды дежурного.
Взметнулись одеяла над койками. Замелькали руки, ноги, стриженые головы. Ещё как следует не открыты глаза, а руки хватают обмундирование, ноги в наскоро обмотанных портянках (и без портянок) лезут в сапоги.
На бегу застёгиваясь, подтягивая ремни, прицепляя подсумки, ребята выстраиваются в шеренгу. Апанасенко пробует застегнуть воротник гимнастёрки — а он надел её задом наперёд. У Мускова левый сапог на правой ноге, а правый на левой. У Сенькина на штыке повис чей-то котелок. Иванов забыл надеть шлем, а Немытых надел его звездой к затылку. Но сейчас ребята ничего не замечают.
Распахнулась дверь на улицу. И одновременно в другом конце казармы открылась дверь ленуголка.
Команда «в ружьё» застигла Пугачёва и Вьюшкина в тот момент, когда они только-только разобрали пулемёт.
Друзья замерли. Вьюшкин от испуга уронил пулемётный приклад. За дверью шумела суматоха тревоги.
— Тревога! — ахнул Пугачёв. — Бросай всё! Бежим!
— Мы погибли! — простонал Вьюшкин.
Они бросились к выходу. У двери Вьюшкин остановился и оглянулся. На столе тускло блестели части пулемёта.
Вьюшкин схватил товарища за руку.
— Постой, а пулемёт?
— Чёрт с ним, никто не узнает, бежим!
— А ты, башка, соображаешь, — яростным шёпотом произнёс Вьюшкин, не отпуская Пугачёва, — как рота без «Дегтярёва» выступит?! О своей шкуре заботишься! Давай скорей собирать, чёрт сонливый!
— Не успеем, — захныкал Пугачёв, но не удрал.
Они кинулись собирать пулемёт со скоростью пулемётной стрельбы. За стеной грохочут каблуки, сталкиваются винтовки, стучат затворы, звенят котелки. «Становись! — кричит дежурный. — Равняйсь!» и шуршат подошвы, и приклады стукаются о каменный пол…
Пальцы работают, как спицы вязальной машины. Осталось прикрепить «лапки» и надеть чехол.
— Направо к выходу шагом марш! — гремит команда за стеной.
— Выходят, — вздохнул Пугачёв.
— Готово, — сказал Вьюшкин.
Пулемёт собран. Они выбегают с ним в казарму. Рота, задерживаясь в дверях, выходит на улицу.
На дворе было свежо. Светало. Звёзды гасли. Небо стало похоже на экран кино, когда в зале уже темно, а картина ещё не пущена. Рота шла быстро. Командир, аккуратный, подтянутый, шагал впереди.
«Куда он нас ведёт?» — думали ребята.
Мусков едва переставлял ноги — они у него были как вывернутые. Апанасенко не мог шевельнуть рукой.
Рота подошла к воротам гарнизона. Часовой с любопытством высунулся из будки.
«Неужели на вокзал? — мучается Мусков. — Я ведь не дойду».
Но командир обернулся:
— Рота-а, стой!
Сапоги стукнули. Колонна остановилась. Подул ветер. Стало прохладнее.
— Товарищи красноармейцы, — начал командир, — сегодняшняя тревога — только учебная тревога, только репетиция будущих настоящих боевых тревог. Четвёртая рота показала хорошую подготовку. Собрались быстро. Из недостатков надо отметить излишнюю суетливость и…
— Что это? — перебил он сам себя. — Кто это? — в сильном удивлении повторил он. — Что это значит?
Рота оглянулась.
На левом фланге стояли два бойца в белой «форме». Они ёжились от холода, босые их ноги посинели. Ветер раздувал белые рубашки и играл тесёмками у щиколоток. Один прижимал пулемёт Дегтярёва к волосатой груди, другой держал диск с патронами на большом круглом животе.
Рота чуть не повалилась на землю от хохота.
Конечно, Пугачёва и Вьюшкина за самовольную разборку пулемёта посадили на «губу».
Держали их там недолго. «Учитывая, — было написано в приказе, — что красноармейцы Пугачёв и Вьюшкин в тяжёлую минуту не бросили пулемёт, от наказания освободить».
Когда приятели вернулись в казарму, ребята подвели их к стенгазете. Там была нарисована карикатура: Пугачёв и Вьюшкин стоят с пулемётом. Они увешаны сумками, наганами, даже орденами. Но оба совершенно голые. И раскрашено. И подписано:
«Бойцам „Пу" и „Вью" за отличную подготовку по пулемётной части».
— Ну вот тебе, — сказал Пугачёв, — и карточка! Радуйся!
Но Вьюшкин нисколько не обрадовался.