«А что, мама? Тряхни стариной — приезжай. Москву поглядишь и вообще. Денег на дорогу вышлю. Только добирайся лучше самолётом — это дешевле станет. И пошли сразу телеграмму, чтобы я знал, когда встречать. Главное, не трусь».
Бабка Маланья прочитала это, сложила сухие губы трубочкой, задумалась.
— Зовёт Павел-то к себе, — сказала она Шурке и поглядела на него поверх очков.
(Шурка — внук бабки Маланьи, сын её дочери. У дочери не клеилась личная жизнь (третий раз вышла замуж), бабка уговорила её отдать ей пока Шурку. Она любила внука, но держала его в строгости.)
Шурка делал уроки за столом. На слова бабки пожал плечами — поезжай, раз зовёт.
— У тебя когда каникулы-то? — спросила бабка строго.
Шурка навострил уши.
— Какие? Зимние?
— Какие же ещё, летние, что ль?
— С первого января. А что?
Бабка опять сделала губы трубочкой — задумалась.
А у Шурки тревожно и радостно сжалось сердце.
— А что? — ещё раз спросил он.
— Ничего. Учи знай. — Бабка спрятала письмо в карман передника, оделась и вышла из избы.
Шурка подбежал к окну — посмотреть, куда она направилась.
У ворот бабка Маланья повстречала соседку и стала громко рассказывать:
— Зовёт Павел-то в Москву погостить. Прямо не знаю, что делать. Прямо ума не приложу. «Приезжай, — говорит, — мама, шибко я по тебе соскучился».
Соседка что-то отвечала. Шурка не слышал, что, а бабка ей громко:
— Оно, знамо дело, можно бы. Внучат ни разу не видела ещё, только по карточке. Да шибко уж страшно.
Около них остановились ещё две бабы, потом ещё одна подошла, потом ещё… Скоро вокруг бабки Маланьи собралось изрядно народа, и она снова и снова начинала рассказывать:
— Зовёт Павел-то к себе, в Москву. Прямо не знаю, что делать…
Видно было, что все ей советуют ехать. Шурка сунул руки в карманы и стал ходить по избе. Выражение его лица было мечтательным и тоже задумчивым, как у бабки. Он вообще очень походил на бабку — такой же сухощавый, скуластенький, с такими же маленькими умными глазами. Но характеры у них были вовсе несхожие. Бабка — энергичная, жилистая, крикливая, очень любознательная. Шурка тоже любознательный, но застенчивый до глупости, скромный и обидчивый.
Вечером составляли телеграмму в Москву. Шурка писал, бабка диктовала.
— Дорогой сынок Паша, если уж ты хочешь, чтобы я приехала, то я, конечно, могу, хотя мне на старости лет…
— Привет! — сказал Шурка. — Кто же так телеграммы пишет?
— А как надо, по-твоему?
— Приедем. Точка. Или так: приедем после Нового года. Подпись: мама. Всё.
Бабка даже обиделась.
— В шестой класс ходишь, Шурка, а понятия никакого. Надо же умнеть помаленьку!
Шурка тоже обиделся.
— Пожалуйста, — сказал он. — Мы так знаешь, на сколько напишем? Рублей на двадцать по старым деньгам.
Бабка сделала губы трубочкой, подумала.
— Ну, пиши так: сынок, я тут посоветовалась кое с кем…
Шурка отложил ручку.
— Я не могу так. Кому это интересно, что ты тут посоветовалась кое с кем? Нас на почте на смех поднимут.
— Пиши, как тебе говорят! — приказала бабка. — Что я, для сына двадцать рублей пожалею?
Шурка взял ручку и, снисходительно сморщившись, склонился к бумаге.
— Дорогой сынок Паша, поговорила я тут с соседями — все советуют ехать. Конечно, мне на старости лет боязно маленько…
— На почте всё равно переделают, — вставил Шурка.
— Пусть только попробуют!
— Ты и знать не будешь.
— Пиши дальше: мне, конечно, боязно маленько, но уж… ладно. Приедем после Нового года. Точка. С Шуркой. Он уж теперь большой стал. Ничего, послушный парень.
Шурка пропустил эти слова — насчёт того, что он стал большой и послушный.
— Мне с ним не так боязно будет. Пока до свиданья, сынок. Я сама об вас шибко…
Шурка написал: «жутко».
— …соскучилась. Ребятишек твоих хоть посмотрю. Точка. Мама.
— Посчитаем, — злорадно сказал Шурка и стал тыкать пером в слова и считать шёпотом: — Раз, два, три, четыре…
Бабка стояла за его спиной, ждала.
— Пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят! Так? Множим шестьдесят на тридцать — одна тыща восемьсот? Так? Делим на сто — имеем восемнадцать… На двадцать с чем-то рублей! — торжественно объявил Шурка.
Бабка забрала телеграмму и спрятала в карман.
— Сама на почту пойду. Ты тут насчитаешь, грамотей.
— Пожалуйста. То же самое будет. Может, на копейки какие-нибудь ошибся.
…Часов в одиннадцать к ним пришёл Егор Лизунов — сосед, школьный завхоз. Бабка просила его домашних, чтобы, когда он вернётся с работы, зашёл к ней. Егор много ездил на своём веку, летал на самолётах.
Егор снял полушубок, шапку, пригладил заскорузлыми ладонями седеющие потные волосы, сел к столу. В горнице запахло сеном и сбруей.
— Значит, лететь хотите?
Бабка слазила под пол, достала четверть с медовухой.
— Лететь, Егор. Расскажи всё по порядку — как и что.
— Так чего тут рассказывать-то? — Егор не жадно, как-то даже немножко снисходительно смотрел, как бабка наливает пиво. — Доедете до города, там сядете на Бийск — Томск, доедете на нём до Новосибирска, а там опросите, где городская воздушная касса. А можно сразу до аэропорта ехать…
— Ты погоди! Заладил: можно, можно. Ты говори, как надо, а не как можно. Да помедленней. А то свалил всё в кучу. — Бабка подставила Егору стакан с пивом, строго посмотрела на него.
Егор потрогал стакан пальцами, погладил.
— Ну, доедете, значит, до Новосибирска и сразу спрашивайте, как добраться до аэропорта. Запоминай, Шурка.
— Записывай, Шурка, — велела бабка.
Шурка вырвал из тетрадки чистый лист и стал записывать.
— Доедете до Толмачёва, там опять спросите, где продают билеты до Москвы. Возьмёте билеты, сядете на Ту-104 и через пять часов в Москве будете, в столице нашей Родины.
Бабка, подперев голову сухим маленьким кулачком, горестно слушала Егора. Чем больше тот говорил и чем проще представлялась ему самому эта поездка, тем озабоченнее становилось её лицо.
— В Свердловске, правда, сделаете посадку…
— Зачем?
— Надо. Там нас не спрашивают. Сажают, и всё. — Егор решил, что теперь можно и выпить. — Ну?.. За лёгкую дорогу.
— Держи. Нам в Свердловске-то надо самим попроситься, чтоб посадили, или там всех сажают?
Егор выпил, смачно крякнул, разгладил усы.
— Всех… Хорошее у тебя пиво, Маланья Васильевна. Как ты его делаешь? Научила бы мою бабу…
Бабка налила ему ещё один стакан.
— Когда скупиться перестанете, тогда и пиво хорошее будет.
— Как это? — не понял Егор.
— Сахару побольше кладите. А то ведь вы всё подешевле да посердитей стараетесь. Сахару побольше кладите в хмелину-то, вот и будет пиво. А на табаке его настаивать — это стыдоба.
— Да, — задумчиво сказал Егор. Поднял стакан, поглядел на бабку, на Шурку, выпил. — Да-а, — ещё раз сказал он. — Так-то оно так, конечно. Но в Новосибирске когда будете, смотрите не оплошайте.
— А что?
— Да так… Всё может быть. — Егор достал кисет, закурил, выпустил из-под усов громадное белое облако дыма. — Главное, конечно, когда приедете в Толмачёво, не спутайте кассы. А то во Владивосток тоже можно улететь.
Бабка встревожилась и подставила Егору третий стакан.
Егор сразу его выпил, крякнул и стал развивать свою мысль:
— Бывает так, что подходит человек к восточной кассе и говорит: «Мне билет». А куда билет — это он не спросит. Ну и летит человек совсем в другую сторону. Так что смотрите.
Бабка налила Егору четвёртый стакан. Егор совсем размяк. Говорил с удовольствием:
— На самолёте лететь — это надо нервы да нервы! Вот он поднимается — тебе сразу конфетку дают…
— Конфетку?
— А как же. Мол, забудься, не обращай внимания… А на самом деле это самый опасный момент. Или тебе, допустим, говорят: «Привяжись ремнями». — «Зачем?» — «Так положено». — «Хэх… положено. Скажи прямо: можем навернуться, и всё. А то — положено».
— Господи, господи! — сказала бабка. — Так зачем же и лететь-то на нём, если так…
— Ну, волков бояться — в лес не ходить. — Егор посмотрел на четверть с пивом. — Вообще реактивные, они, конечно, надёжнее. Пропеллерный, тот может в любой момент сломаться — и пожалуйста… Потом: горят они часто, эти моторы. Я один раз летел из Владивостока… — Егор поудобнее устроился на стуле, закурил новую, опять посмотрел на четверть; бабка не пошевелилась. — Летим, значит, я смотрю в окно: горит…
— Свят, свят! — сказала бабка.
Шурка даже рот приоткрыл — слушал.
— Да. Ну, я, конечно, закричал. Прибежал лётчик… Ну, в общем, ничего — отматерил меня. Чего ты, говорит, панику поднимаешь? Там горит, а ты не волнуйся, сиди… Такие порядки в этой авиации.
Шурке показалось это неправдоподобным. Он ждал, что лётчик, увидев пламя, будет сбивать его скоростью или сделает вынужденную посадку, а вместо этого он отругал Егора. Странно.
— Я одного не понимаю, — продолжал Егор, обращаясь к Шурке, — почему пассажирам парашютов не дают?
Шурка пожал плечами. Он не знал, что пассажирам не даются парашюты. Это, конечно, странно, если это так.
Егор ткнул папироску в цветочный горшок, привстал, налил сам из четверти.
— Ну и пиво у тебя, Маланья!
— Ты шибко-то не налегай — захмелеешь.
— Пиво, просто… — Егор покачал головой и выпил. — Кху! Но реактивные, те тоже опасные. Тот, если что сломалось, топором летит вниз. Тут уж сразу… И костей почом не соберут. Триста грамм от человека остаётся. Вместе с одеждой.
Егор нахмурился и внимательно посмотрел на четверть. Бабка взяла её и унесла в прихожую комнату. Егор посидел немного и встал. Его слегка качнуло.
— А вообще-то не бойтесь! — громко сказал он. — Садитесь только подальше от кабины — в хвост — и летите. Ну, пойду…
Он грузно прошёл к двери, надел полушубок, шапку.
— Поклон Павлу Сергеевичу передавайте. Ну, пиво у тебя, Маланья! Просто…
Бабка была недовольна, что Егор так скоро захмелел — не поговорили толком.
— Слабый ты какой-то стал, Егор.
— Устал, поэтому. — Егор снял с воротника полушубка соломинку. — Говорил нашим деятелям: давайте вывезем летом сено — нет! А сейчас, после этого бурана, дороги все позанесло. Весь день сегодня пластались, насилу к ближним стогам пробились. Да ещё пиво у тебя такое… — Егор покачал головой, засмеялся. — Ну, пошёл. Ничего, не робейте — летите. Садитесь только подальше от кабины. До свиданья.
— До свиданья, — сказал Шурка.
Егор вышел; слышно было, как он осторожно спустился с высокого крыльца, прошёл по двору, скрипнул калиткой и на улице негромко запел:
Раскинулось море широко…
И замолчал.
Бабка задумчиво и горестно смотрела в тёмное окно. Шурка перечитывал то, что записал за Егором.
— Страшно, Шурка, — сказала бабка.
— Летают же люди…
— Поедем лучше на поезде?
— На поезде — это как раз все мои каникулы на дорогу уйдут.
— Господи, господи! — вздохнула бабка. — Давай писать Павлу. А телеграмму анулируем.
Шурка вырвал из тетрадки ещё один лист.
— Значит, не полетим?
— Куда же лететь — страсть такая, батюшки мои! Соберут потом триста грамм…
Шурка задумался.
— Пиши: дорогой сынок Паша, посоветовалась я тут со знающими людями…
Шурка склонился к бумаге.
— Порассказали они нам, как летают на этих самолётах… И мы с Шуркой решили так: поедем уж летом на поезде. Оно, знамо, можно бы и теперь, но у Шурки шибко короткие каникулы получается…
Шурка секунду-две помешкал и продолжал писать:
«А теперь, дядя Паша, это я пишу, от себя. Бабоньку напугал дядя Егор Лизунов, завхоз наш, если вы помните. Он, например, привёл такой факт: он выглянул в окно и видит, что мотор горит. Если бы это было так, то лётчик стал бы сшибать пламя скоростью, как это обычно делается. Я предполагаю, что он увидел пламя из выхлопной трубы и поднял панику. Вы, пожалуйста, напишите бабоньке, что это не страшно, но про меня — что это я вам написал — не пишите. А то и летом она тоже не поедет. Тут огород пойдёт, свиннота разная, куры, гуси — она сроду от них не уедет. Мы же всё-таки сельские жители ещё. А мне ужасно охота Москву поглядеть. Мы её проходим в школе по географии и по истории, но это, сами понимаете, не то. А ещё дядя Егор сказал, например, что пассажирам не даются парашюты. Это уже шантаж. Но бабонька верит. Пожалуйста, дядя Паша, пристыдите её. Она же вас ужасно любит. Так вот вы ей и скажите: как же это так, мама, сын у вас сам лётчик, Герой Советского Союза, много раз награждённый, а вы боитесь летать на каком-то несчастном гражданском самолёте! В то время, когда мы уже преодолели звуковой барьер. Напишите так, она вмиг полетит. Она же очень гордится вами. Конечно — заслуженно. Я лично тоже горжусь. Но мне ужасно охота глянуть на Москву. Ну, пока до свиданья. С приветом — Александр».
А бабка между тем диктовала:
— Поближе туда к осени поедем. Там и грибки пойдут, солонинки какой-нибудь можно успеть приготовить, варенья сварить облепишного. В Москве-то ведь всё в купли. Да и не сделают они так, как я по-домашнему сделаю. Вот так, сынок. Поклон жене своей и ребятишкам от меня и от Шурки. Всё пока. Записал?
— Записал.
Бабка взяла лист, вложила в конверт и сама написала адрес:
«Москва, Ленинский проспект, д. 78, кв. 156.
Герою Советского Союза Любавину Павлу Игнатьевичу.
От матери его из Сибири».
Адрес она всегда подписывала сама: знала, что так дойдёт вернее.
— Вот так. Не тоскуй, Шурка. Летом поедем.
— А я и не тоскую. Но ты всё-таки помаленьку собирайся: возьмёшь да надумаешь лететь.
Бабка посмотрела на внука и ничего не сказала.
Ночью Шурка слышал, как она ворочалась на печи, тихонько вздыхала и шептала что-то.
Шурка тоже не спал. Думал. Много необыкновенного сулила жизнь в ближайшем будущем. О таком даже не мечталось никогда.
— Шурк! — позвала бабка.
— А?
— Павла-то, наверно, в Кремль пускают?
— Наверно. А что?
— Побывать бы хоть разок там… посмотреть.
— Туда сейчас всех пускают.
Бабка некоторое время молчала.
— Так и пустили всех, — недоверчиво сказала она.
— Нам Николай Васильевич рассказывал.
Ещё с минуту молчали.
— Но ты тоже, бабонька: где там смелая, а тут испугалась чего-то, — сказал Шурка недовольно. — Чего ты испугалась-то?
— Спи знай, — приказала бабка. — Храбрец. Сам первый в штаны наложишь.
— Спорим, что не испугаюсь?
— Спи знай. А то завтра в школу опять не добудишься.
Шурка затих.