Мария Петровна часто ходит к нам чай пить. Она вся такая полная, платье на ней натянуто тесно, как наволочка на подушке. У неё в ушах разные серёжки болтаются, и душится она чем-то сухим и сладким. Я когда этот запах слышу, так у меня сразу горло сжимает. Мария Петровна всегда как только меня увидит, так сразу начинает приставать, кем я хочу быть и какая девочка в классе мне больше всех нравится. Да никакая, вот и всё! Я ей уже пять раз объяснял, а она всё хохочет и грозит мне пальцем! Чудная. Она когда первый раз к нам пришла, на дворе была весна, деревья все распустились, и в окно пахло зеленью, и хотя был уже вечер, всё равно было светло. И вот мама стала меня посылать спать, и когда я не захотел ложиться, эта Мария Петровна вдруг говорит:
— Будь умницей, ложись спать, а в следующее воскресенье я тебя на дачу возьму, на Клязьму. Мы на электричке поедем. Там речка есть и собака, и мы на лодке покатаемся все втроём…
И я сразу лёг, и укрылся с головой, и стал думать о следующем воскресенье, как я поеду к ней на дачу, и пробегу босиком по траве, и увижу речку, и, может быть, мне дадут погрести, и уключины будут звенеть, и вода будет булькать, и с вёсел в воду будут стекать капли, прозрачные, как стекло. И я подружусь там с собачонкой — Жучкой или Тузиком, и буду смотреть в её жёлтые глаза, и потрогаю её язык, такой красивый и приятный, когда она его высунет от жары.
И я так лежал и думал, и слышал смех Марии Петровны, и незаметно заснул, и потом целую неделю, когда ложился спать, думал всё то же самое, и когда наступила суббота, я вычистил ботинки и зубы, и взял свой перочинный ножик, наточил его о плиту, потому что мало ли какую я палку себе вырежу в лесу, может быть, даже ореховую.
А утром я встал раньше всех, оделся и стал ждать Марию Петровну. Папа, когда позавтракал и прочитал газеты, сказал:
— Пошли, Дениска, на Чистые, погуляем?
Но я ему сказал:
— Что ты, папа! А Мария Петровна? Она сейчас приедет за мной, и мы отправимся на Клязьму. Там собака и лодка. Я её должен подождать.
Папа помолчал, потом посмотрел на маму, потом пожал плечами и стал пить второй стакан чаю. А я быстро дозавтракал и вышел во двор. Я гулял у ворот, чтобы сразу увидеть Марию Петровну, когда она придёт. Но её что-то долго не было. Тогда ко мне подошёл Мишка, он сказал:
— Пошли, слазим на чердак! Посмотрим, родились голубята или нет…
А я сказал Мишке:
— Понимаешь, не могу… Я в деревню уезжаю на денёк. Там собака есть и лодка. Сейчас за мной одна тётенька приедет, и мы поедем с ней на электричке.
Тогда Миша сказал:
— Вот это да! А может, вы и меня захватите?
Я очень обрадовался, что Мишка тоже согласен ехать с нами, всё-таки мне с ним куда интереснее будет, чем только с одной Марией Петровной. Я сказал:
— Какой может быть разговор? Конечно, мы тебя возьмём, с удовольствием! Мария Петровна добрая, чего ей стоит?!
И мы стали вдвоём ждать с Мишкой. Мы вышли в переулок и долго стояли и ждали, и, когда появлялась какая-нибудь женщина, Мишка обязательно спрашивал:
— Эта?
И через минуту снова:
— Вон та?
Но это всё были незнакомые женщины, и нам стало скучно, жарко, и мы устали так долго ждать.
Мишка рассердился и сказал:
— Мне надоело!
И ушёл.
А я ждал. Я хотел её дождаться. Я ждал до самого обеда. Во время обеда папа опять сказал, как будто между прочим:
— Так идёшь на Чистые? Давай решай, а то мы с мамой пойдём в кино!
Я сказал:
— Я подожду. Ведь я обещал её подождать. Не может она не прийти.
Но она не пришла. А я не был в этот день на Чистых прудах и не посмотрел на голубей. И папа, когда пришёл из кино, велел мне уходить от ворот. Он обнял меня за плечи и сказал:
— Будет ещё деревня в твоей жизни, и трава будет, и речка, и лодка, и собака… Всё будет, держи нос повыше.
И время потекло… Оно проходило, и я почти совсем забыл про Марию Петровну, как вдруг однажды — трах-тарарах! Пожалуйте! — дверь растворяется, и она входит собственной персоной. И серёжки в ушах звяк-звяк, и с мамой поцелуйство, чмок-чмок, и на всю квартиру пахнет чем-то сухим и сладким, и все садятся за стол, и ха-ха-ха, и хо-хо-хо, и начинают пить чай. Но я не вышел к Марии Петровне, я сидел за шкафом, потому что я сердился на Марию Петровну. А она сидела, как ни в чём не бывало, вот что было удивительно! И когда она напилась своего любимого чаю, она вдруг ни с того ни с сего сама ко мне залезла и схватила меня за подбородок.
— Ты что такой угрюмый?
— Ничего, — сказал я.
— Давай вылезай, — сказала Мария Петровна.
— Мне и здесь хорошо! — сказал я.
Тогда она захохотала, и всё на ней брякало от смеха. И когда отсмеялась, она сказала:
— А чего я тебе подарю…
Я сказал:
— Ничего не надо!
Она сказала:
— Саблю не надо?
Я сказал:
— Какую?
А она:
— Будённовскую. Настоящую. Кривую.
Вот это да! Я сказал:
— А у вас есть?
— Есть, — сказала она.
— Самой, небось, нужно? — сказал я.
Но она улыбнулась:
— А зачем мне? Я женщина, я военному делу не училась, зачем мне сабля? Лучше я её тебе подарю.
Я сказал:
— А когда?
— Да завтра, — сказала она, и было видно по ней, что ей нисколько не жалко сабли. Я даже подумал, что она, наверно, глуповатая женщина, раз она добровольно отдаёт саблю. А она говорит дальше:
— Вот завтра придёшь после школы, а сабля здесь. Вот здесь, я её тебе прямо на кровать положу.
— Ну, ладно, — сказал я.
Вылез из-за шкафа, сел за стол и тоже пил с нею чай и проводил её до дверей, когда она уходила.
И на другой день в школе я еле досидел до конца уроков и побежал домой сломя голову. Я бежал и размахивал правой рукой, в ней у меня была невидимая сабля, и я рубил и колол врагов. Это было, пока я бежал домой, ещё как будто. Но дома меня ожидала сабля, настоящая, будённовская сабля, и я знал, что в случае чего я сразу запишусь в добровольцы, и раз у меня есть собственная сабля, меня обязательно примут.
И когда я вбежал в комнату, я сразу подбежал к своей раскладушке. Сабли не было. Я посмотрел под подушкой, пошарил под одеялом и заглянул под кровать. Сабли не было. Не было сабли! Мария Петровна не сдержала слова. И сабли не было нигде и не могло быть, ведь сабли с неба не падают…
Я подошёл к окну. Мама сказала:
— Может быть, она ещё придёт?
Но я сказал:
— Нет, мама, она не придёт. Я так и знал.
Мама сказала:
— Зачем же ты под раскладушку-то лазил?..
Я объяснил ей:
— Я подумал: а вдруг она была? Понимаешь? Вдруг. На этот раз.
Мама сказала:
— Понимаю. Иди поешь.
И она подошла ко мне. А я поел и снова встал у окна.
Мне не хотелось идти во двор.
А когда пришёл папа, мама ему всё рассказала, и он подозвал меня к себе. Он снял со своей полки какую-то книгу и сказал:
— Давай-ка, брат, почитаем чудесную книжку про собаку, называется «Майкл — брат Джерри». Джек Лондон написал.
Я быстро устроился возле папы, и он стал читать. Он хорошо читает, просто здорово. Да и книжка была ценная! Я в первый раз слушал такую интересную книжку. Приключения собаки. Как её украл один боцман. И они поехали на корабле искать клады. А корабль принадлежал трём богачам. Дорогу им указывал Старый Мореход, он был больной и одинокий старик, он говорил, что знает, где лежат несметные сокровища, и обещал этим трём богачам, что они получат каждый целую кучу алмазов и бриллиантов, и эти богачи за эти обещания кормили Старого Морехода. А потом вдруг выяснилось, что корабль не может доехать до места, где клады, из-за нехватки воды. Это тоже подстроил Старый Мореход. И пришлось богачам ехать обратно, не солоно хлебавши. Старый Мореход этим обманом добывал себе пропитание, потому что он был израненный бедный старик. И когда мы окончили эту книжку и снова стали её всю вспоминать с самого начала, папа вдруг засмеялся и сказал:
— А этот-то хорош! Старый Мореход! Да он просто обманщик, вроде твоей Марии Петровны.
Но я сказал:
— Что ты, папа? Совсем непохоже. Ведь Старый Мореход обманывал, чтобы спасти свою жизнь. Ведь он же одинокий был, больной. А Мария Петровна? Разве она больная?
— Здорова, как бык, — сказал папа.
— Ну да, — сказал я, — ведь если бы Старый Мореход не врал, он бы умер, бедняга, где-нибудь в порту, прямо на голых камнях, между ящиками и тюками, под ледяным ветром и проливным дождём. Ведь у него же не было крова над головой. А у Марии Петровны чудесная комната в восемнадцать метров со всеми удобствами. И сколько у неё серёжек, побрякушек и цепочек!
— Потому что она мещанка, — сказал папа.
И я хотя и не знал, что это такое — мещанка, но я понял по папиному голосу, что это что-то скверное. И я сказал:
— А Старый Мореход был благородный, он спас своего больного друга, боцмана, — это раз. И ты ещё подумай, папа, ведь он обманывал только проклятых богачей, а Мария Петровна — меня! Объясни, зачем она меня-то обманывает, разве я богач?
— Да забудь ты, — сказала мама, — не стоит так переживать!
А папа посмотрел на неё и покачал головой и замолчал. И мы лежали вдвоём на диване и молчали, и мне было тепло рядом с ним, и я захотел спать, но перед самым сном я всё-таки подумал: «Нет, эту ужасную Марью Петровну нельзя даже и сравнивать с таким человеком, как мой милый, добрый Старый Мореход!»