Человек забыл всё. Кто он? Откуда? Ничего не было — ни имени, ни прошлого. Сумрак, густой и вязкий, обволакивал его сознание. Окружающие не могли помочь ему. Они сами ничего не знали о раненом. Его подобрали в одном из районов, очищенных от немцев; его нашли в промёрзшем подвале тяжело избитым, метавшимся в бреду. Документов при нём не оказалось. Раненые красноармейцы, брошенные немцами в один подвал вместе с ним, тоже не знали, кто он такой… Его отправили с эшелоном в глубокий тыл, поместили там в госпиталь. На пятый день, ещё в дороге, он пришёл в себя. Но когда спросили его, из какой он части, как его фамилия, он растерянно оглядел сестёр и военврача, так напряжённо свёл брови, что побелела кожа в морщине на лбу, и проговорил вдруг глухо, медленно и безнадёжно:
— Не знаю я ничего… забыл я всё. Это что же такое, товарищи? А, доктор? Как же теперь? Куда ж делось всё? Запамятовал всё как есть… Как же теперь?..
Он беспомощно посмотрел на доктора, схватился обеими руками за стриженую голову, нащупал бинт и боязливо отнял руки.
— Ну, выскочило, всё как есть выскочило. Вот вертится тут, — он покрутил пальцем перед своим лбом, — а как к нему повернёшься, так оно и уплывёт… Что же это со мной сделалось, доктор?
— Вы успокойтесь, успокойтесь, — стал уговаривать его молодой врач Аркадий Львович и подал знак сестре, чтобы та вышла, — всё пройдёт, всё вспомните, всё вернётся. Только не волноваться, не волноваться. Оставьте свою голову в покое, дадим отпуск памяти. А пока, разрешите, мы вас зачислим товарищем Непомнящим. Можно?
Так и над койкой надписали: «Непомнящий. Ранение головы, повреждение затылочной кости, многоместные ушибы тела…»
Молодого врача очень заинтересовал редкий случай такого тяжёлого поражения памяти. Он внимательно следил за Непомнящим. Как терпеливый следопыт, он по отрывочным словам больного, по рассказам раненых, подобранных вместе с ним, постепенно добрался до истоков болезни.
— Это человек с огромной волей, — говорил врач начальнику госпиталя. — Я понимаю, как всё это произошло. Немцы его допрашивали, пытали. А он ничего не хотел сообщить им. Он старался как бы забыть всё, что ему было известно. Характерно: один из красноармейцев, из тех, что были при том допросе, рассказал потом, что Непомнящий так и отвечал немцам: «Ничего не знаю. Не помню…» Дело рисуется мне в таком виде: он запер на ключ свою память в тот час и ключ закинул подальше. Он заставил себя на допросе забыть всё, что могло интересовать немцев, всё, что он знал. Но его безжалостно били по голове и на самом деле отшибли память. В результате — полная амнезия. Но я уверен, что у него всё восстановится. Громадная воля! Она заперла память на ключ, она и отомкнёт её.
Молодой врач подолгу беседовал с Непомнящим. Он осторожно переводил разговор на темы, которые могли бы что-то напомнить больному. Он говорил о жёнах, которые писали другим раненым, рассказывал о детях. Но Непомнящий оставался безучастным. Иногда в памяти оживала острая боль, которая вспыхивала в перебитых суставах. Боль возвращала его к чему-то, не совсем забытому. Он видел перед собой тускло светящую лампочку в избе, вспоминал, что у него о чём-то упорно и жестоко допытывались, а он не отвечал. И его били, били… Но, как только он пытался сосредоточиться, эта сцена, слабо освещённая в сознании огоньком коптящей лампы, разом туманилась, всё оставалось неразглядимым, сдвигалось куда-то в сторону от сознания, подобно тому, как исчезает, неуловимо прячась от взора, пятнышко, только что плававшее перед глазами. Всё случившееся казалось Непомнящему ушедшим в конец длинного, плохо освещённого коридора. Он пытался войти в этот узкий проход, протиснуться в глубь его как можно дальше, но туннель становился всё уже, всё душнее. Раненый глох и задыхался во мраке. Тяжёлые головные боли были результатом этих усилий.
Доктор попробовал читать Непомнящему газеты, но раненый начинал тяжело ворочаться, и врач понял, что он бередит какие-то самые больные места поражённой памяти. Тогда врач решил попробовать другие, более безобидные способы. Он принёс где-то раздобытые святцы и подряд прочёл вслух Непомнящему все имена: Агафон, Агамемнон, Аггей, Анемподист… Непомнящий выслушал все святцы с одинаковым равнодушием и не откликнулся ни на одно имя. Врач решил испытать ещё одно, придуманное им средство. Однажды он пришёл к Непомнящему, который уже вставал с постели, и принёс ему военную гимнастёрку, брюки, сапоги. Взяв выздоравливающего за руку, доктор повёл его за собой по коридору, внезапно остановился у одной из дверей и резко распахнул её. Перед Непомнящим блеснуло высокое трюмо. Худой человек в военной гимнастёрке и сапогах походного образца, коротко остриженный, уставился на вошедшего из зеркала.
— Ну, как? — спросил врач. — Не узнаёте?
— Нет, — отрывисто сказал Непомнящий, вглядываясь в зеркало, — личность незнакомая. Новый, что ли? — И он стал беспокойно оглядываться, ища глазами человека, который отражался в зеркале.
К Новому году начали прибывать в госпиталь посылки с гостинцами. Стали готовить ёлку. Аркадий Львович умышленно вовлёк в дело Непомнящего. Врач рассчитывал, что милая возня с игрушками, мишурой и сверкающими шарами, душистый запах хвои породят у всё позабывшего человека хоть какие-то воспоминания о днях, которые всеми людьми запоминаются на долгую жизнь и, пока живёт сознание, искрятся в нём, как блёстки, прячущиеся в ёлочных ветвях. Непомнящий аккуратно наряжал ёлку. Послушно, не улыбаясь, развешивал он на смолистых ветках безделушки, но всё это ему ничего не напоминало.
Чтобы лишний шум не тревожил больного, врач перевёл Непомнящего в небольшую палату. Палата эта была крайней в коридоре. Крыло госпитального корпуса выходило здесь на заросший лесом холм. Ниже, под холмом, начинался уже заводской район города.
Рано утром Аркадий Львович пришёл к Непомнящему. Больной ещё спал. Врач осторожно поправил на нём одеяло, подошёл к окну и открыл большую форточку-фрамугу. Было половина восьмого, и мягкий ветерок оттепели принёс снизу, из-под холма, гудок густого, бархатного тона. Это звал на работу один из ближайших заводов. Он то гудел в полную мощь, то как будто утихал чуточку, подчиняясь взмахам ветра, как мановениям невидимой дирижёрской руки; вторя ему, откликнулись соседние заводы, а потом затрубили дальние гудки на рудниках…
…И внезапно Непомнящий сел на койке.
— Час который? — спросил он озабоченно, не открывая глаз, но спуская ноги с койки. — Уже наш гудел? Ох ты, чёрт, проспал я…
Он потёр слипшиеся веки, крякнул, помотал головой, сгоняя сон, потом вскочил и стал ворошить госпитальный халат. Он взрыл всю постель, ища одежду. Ворчал, что задевал куда-то гимнастёрку и брюки. Аркадий Львович вихрем вылетел из палаты и тотчас вернулся, неся костюм, в который он облачал Непомнящего в день эксперимента с зеркалом. Не глядя на врача, Непомнящий торопливо одевался, прислушивался к гудку, который всё ещё широко и властно входил в палату, вваливаясь через открытую фрамугу. На ходу оправляя пояс, Непомнящий побежал по коридору к выходу. Аркадий Львович последовал за ним и успел в раздевалке накинуть на плечи Непомнящего чью-то шинель. Непомнящий шёл по улице, не глядя по сторонам. Не память ещё, но лишь давняя привычка вела его сейчас по улице, которую он вдруг узнал. Много лет подряд каждое утро слышал он этот гудок, вскакивал в полусне с постели и тянулся к одежде. Аркадий Львович шёл сперва позади Непомнящего. Он уже сообразил, что произошло. Счастливое совпадение! Раненого, как это уже не раз случалось, привезли в его родной город, и теперь он узнал гудок своего завода. Убедившись, что Непомнящий уверенно идёт к заводу, врач опередил его и вбежал в табельную будку. Пожилая табельщица проходной обомлела, увидев Непомнящего.
— Егор Петрович, — зашептала она, — господи боже, живой, здоровый!..
Непомнящий коротко кивнул ей:
— Здорова была, товарищ Лахтина. Задержался я маленько сегодня.
Он стал рыться в карманах, беспокойно ища пропуск. Но из караульной будки вышел вахтёр, что-то шепнул табельщице. Непомнящего пропустили.
И вот он пришёл в свой цех и направился прямиком к своему станку. Быстро, хозяйским глазом осмотрел он станок, оглянулся, поискал глазами в молчаливой толпе рабочих, в отдалении деликатно смотревших на него, наладчика, подозвал его пальцем:
— Здорово, Константин Андреевич, поправь-ка мне диск на делительной головке.
Как ни упрашивал Аркадий Львович, народу интересно было поглядеть на знаменитого фрезеровщика, так неожиданно, так необычно вернувшегося на свой завод. «Барычев тут…» — пронеслось по всем цехам. Егора Петровича Барычева считали погибшим. Давно не было никаких вестей о нём. Аркадий Львович издали присматривал за своим пациентом.
Барычев ещё раз критически оглядел свой станок, одобрительно крякнул, и врач услышал, как облегчённо вздохнул стоявший около него молодой парень, видимо заменявший Барычева у станка. Но вот затрубил над цехом бас заводского гудка. Егор Петрович Барычев вставил в оправку деталь, укрепил, как он всегда делал, сразу два фреза большого диаметра, пустил станок вручную, потом мягко включил подачу. Брызнула эмульсия, затопорщилась металлическая стружка. «По-своему работает, по-прежнему, по-барычевски», — с уважением шептали вокруг. Память уже вернулась рукам мастера.
— Что это сегодня на всех стих какой нашёл? — проговорил он, обращаясь к другу-наладчику. — Гляди-ка ты, Константин Андреевич, молодые-то наши из ранних.
— Ты уж больно стар, — отшутился наладчик. — Тридцати ещё не стукнуло, а тоже дедушкой заговорил. А что касаемо продукции, то у нас теперь весь цех по-барычевски работать взялся. Двести двадцать процентов даём. Сам понимаешь, тянуть не время. Как ты в действующую отбыл…
— Погоди, — тихо сказал Егор Петрович и выронил из рук гаечный ключ.
Звонко ударился металл о кафель пола. На этот звук поспешил Аркадий Львович. Он увидел, как сперва побагровели, а потом медленно отошли, побелели скулы Барычева.
— Костя… Константин Андреевич, доктор… а жена как? Ребята мои? Ведь я же их с первого дня не видел, как на фронт ушёл…
И память ворвалась в него, обернувшись живой тоской по дому. Память ударила в сердце жгучей радостью возвращения и нестерпимой яростной обидой на тех, кто пытался у него похитить всё добытое жизнью! Вернулось всё.