На опушке леса жил бедный дровосек со своей женой и двумя детьми: сыном по имени Гензель и дочерью Гретель.
Семья жила впроголодь, бывало и кусочка хлеба за день не видели. Как-то в один из таких голодных дней, ворочаясь с боку на бок в попытках заснуть, дровосек и заговорил со своей женой:
— Не знаю, дорогая, как нам и быть? Как детей нам прокормить, когда и самим есть-то нечего?
— А вот как, — отвечала жена, — завтра утром отведём детей глубоко в лес, дадим им по кусочку хлеба и по огоньку и оставим их там, а сами пойдём на работу. Им не найти назад дороги.
— Нет, — сказал дровосек, — так я не поступлю со своими детками.
— А что же ты предлагаешь взамен? — сказала его жена. — Нам всем от голода умереть?
И так каждый день жена дровосека его пилила и пилила, что он взял в один из вечеров, да и согласился.
А детки в тот момент не спали, точно так же ворочались от голода, потому слова мачехи и отца услышали. Гретель заплакала горькими слезами, а Гензель крепко задумался, как бы в живых остаться и сестру спасти.
Дождавшись, когда отец с мачехой уснули, мальчик неслышно выскользнул с постели, отворил тихонько дверь и вышел во двор, а там быстро-быстро набил себе все карманы белыми камешками, блестящими при свете луны. Потом Гензель вернулся домой и прошептал своей сестре:
— Спи спокойно: беда обойдёт нас стороной.
И улёгся в свою постельку.
С первыми лучами солнца мачеха разбудила детей, дала каждому по крошечному кусочку хлеба и сказала:
— Вот вам хлеб на обед, только смотрите, раньше обеда его не съешьте, ведь уж больше-то вы ничего не получите.
Гретель взяла хлеб к себе под фартук, потому что у Гензеля карман был полнёхонек камней. И вот они все вместе направились в лес.
Пройдя немного, Гензель приостановился и оглянулся на дом, и потом ещё и ещё раз.
Отец спросил его:
— Гензель, что ты там зеваешь и отстаёшь? Изволь-ка прибавить шагу.
— Ах, батюшка, — сказал Гензель, — я всё посматриваю на свою белую кошечку: сидит она там на крыше, словно со мною прощается.
Мачеха сказала:
— Да это вовсе и не кошечка твоя, а белая труба блестит на солнце.
А Гензель и не думал смотреть на кошечку, он всё только потихонечку выбрасывал на дорогу из своего кармана по камешку.
Когда они пришли в чащу леса, отец сказал:
— Ну, собирайте, детки, валежник, а я разведу вам огонёк, чтобы вы не озябли.
Гензель и Гретель натаскали хворосту и навалили его гора-горой. Костёр запалили, и когда огонь разгорелся, мачеха сказала:
— Вот, прилягте к огоньку, детки, и отдохните; а мы пойдём в лес и нарубим дров. Когда мы закончим работу, то вернёмся к вам и возьмём с собою.
Гензель и Гретель сидели у огня, и когда наступил час обеда, они съели свои кусочки хлеба. А так как им слышны были удары топора, то они и подумали, что их отец где-нибудь тут же, недалеко.
А постукивал-то вовсе не топор, а простой сук, который отец подвязал к сухому дереву: его ветром раскачивало и ударяло о дерево.
Сидели они, сидели, стали у них глаза слипаться от усталости, и они крепко уснули.
Когда же они проснулись, кругом была тёмная ночь. Гретель стала плакать и говорить:
— Как мы из лесу выйдем?
Но Гензель её утешал:
— Погоди только немножко, пока месяц взойдёт, тогда уж мы найдём дорогу.
И точно, как поднялся на небе полный месяц, Гензель взял сестру за руку и пошёл, отыскивая дорогу по голышам, которые блестели, как заново отчеканенные монеты, и указывали им путь.
Всю ночь напролёт шли они и на рассвете пришли-таки к отцовскому дому. Постучались они в двери, и когда мачеха отперла и увидела, кто стучался, то сказала им:
— Ах вы, дрянные детишки, что вы так долго заспались в лесу? Мы уж думали, что вы и совсем не вернётесь.
А отец очень им обрадовался: его и так уж совесть мучила, что он их одних покинул в лесу.
Вскоре после того нужда опять наступила страшная, и дети услышали, как мачеха однажды ночью ещё раз стала говорить отцу:
— Мы опять всё съели; в запасе у нас всего-навсего полкаравая хлеба, а там уж и песне конец! Ребят надо спровадить; мы их ещё дальше в лес заведём, чтобы они уж никак не могли разыскать дороги к дому. А то и нам пропадать вместе с ними придётся.
Тяжело было на сердце у отца, и он подумал: «Лучше было бы, кабы ты и последние крохи разделил со своими детками». Но жена и слушать его не хотела, ругала его и высказывала ему всякие упрёки.
А дети не спали и к разговору прислушивались. Когда родители заснули, Гензель, как и в прошлый раз, поднялся с постели и хотел набрать голышей, но мачеха заперла дверь на замок, и мальчик никак не мог выйти из дома. Но он всё же успокаивал сестру и говорил ей:
— Не плачь, Гретель, и спи спокойно.
Рано утром пришла мачеха и подняла детей с постели. Они получили по куску хлеба — ещё меньше того, который был им выдан прошлый раз.
По пути в лес Гензель искрошил свой кусок в кармане, часто приостанавливался и бросал крошки на землю.
— Гензель, что ты всё останавливаешься и оглядываешься, — сказал ему отец, — ступай своей дорогой.
— Я оглядываюсь на своего голубка, который сидит на крыше и прощается со мною, — отвечал Гензель.
— Глупый! — сказала ему мачеха. — Это вовсе не голубок твой: это труба белеет на солнце.
Но Гензель всё же мало-помалу успел разбросать все крошки по дороге.
Мачеха ещё дальше завела детей в лес, туда, где они не бывали.
Опять был разведён большой костёр, и мачеха сказала им:
— Посидите-ка здесь, и коли умаетесь, то можете и поспать немного: мы пойдём в лес дрова рубить, а вечером, как кончим работу, зайдём за вами и возьмём вас с собою.
Когда наступил час обеда, Гретель поделилась своим куском хлеба с Гензелем, который свою порцию раскрошил по дороге.
Уж завечерело, а между тем никто не приходил за бедными детками и они уснули.
Проснулись они уже тогда, когда наступила тёмная ночь, и Гензель, утешая свою сестру, говорил:
— Погоди, Гретель, вот взойдёт месяц, тогда мы все хлебные крошечки увидим, которые я разбросал, по ним и отыщем дорогу домой.
Но вот и месяц взошёл, и собрались они в путь-дорогу, а не могли отыскать ни одной крошки, потому что тысячи птиц, порхающих в лесу и в поле, давно уже те крошки поклевали.
Гензель сказал сестре:
— Как-нибудь найдём дорогу.
Но дороги не нашли.
Так шли они всю ночь и ещё один день с утра до вечера, и всё же не могли выйти из леса и были страшно голодны, потому что должны были питаться одними ягодами, которые кое-где находили по дороге. И так как они притомились и от истомы уже еле на ногах держались, то легли они опять под деревом и заснули.
Настало третье утро с тех пор, как они покинули родительский дом. Пошли они опять по лесу, но сколько ни шли, всё только глубже уходили в чащу его, и, если бы не подоспела им помощь, пришлось бы им погибнуть.
В самый полдень увидели они перед собою прекрасную белоснежную птичку; сидела она на ветке и распевала так сладко, что они приостановились и стали к её пению прислушиваться. Пропевши свою песенку, она расправила свои крылышки и полетела, и они пошли за нею следом, пока не пришли к избушке, на крышу которой птичка уселась.
Подойдя к избушке поближе, они увидели, что она вся из хлеба построена и печеньем покрыта, да окошки-то у неё были из чистого сахара.
— Вот мы за неё и примемся, — сказал Гензель, — и покушаем. Я вот съем кусок крыши, а ты, Гретель, можешь себе от окошка кусок отломить — оно, небось, сладкое.
Гензель потянулся кверху и отломил себе кусочек крыши, чтобы отведать, какова она на вкус, а Гретель подошла к окошку и стала обгладывать его оконницы.
Тут из избушки вдруг раздался пискливый голосок:
Стуки-бряки под окном?
Кто ко мне стучится в дом?
А детки на это отвечали:
Ветер, ветер, ветерок,
Неба ясного сынок!
И продолжали по-прежнему кушать.
Гензель, которому крыша пришлась очень по вкусу, отломил себе порядочный кусок от неё, а Гретель высадила себе целую круглую оконницу, тут же у избушки присела и лакомилась на досуге — и вдруг распахнулась настежь дверь в избушке, и старая-престарая старуха вышла из неё, опираясь на костыль.
Гензель и Гретель так перепугались, что даже выронили свои лакомые куски из рук. А старуха только покачала головой и сказала:
— Э-э, детушки, кто это вас сюда привёл? Войдите-ка ко мне и останьтесь у меня, зла от меня никакого вам не будет.
Она взяла деток за руку и повела их в свою избушечку. Там на столе стояла уже обильная еда: молоко и сахарное печенье, яблоки и орехи. А затем деткам были постланы две чистенькие постельки, и Гензель с сестричкой, когда улеглись в них, подумали, что в самый рай попали.
Но старуха-то только прикинулась ласковой, а на самом деле была она злою ведьмою, которая детей подстерегала и хлебную избушку свою для того только и построила, чтобы их приманивать. Когда Гензель и Гретель только ещё подходили к её избушке, она уже злобно посмеивалась и говорила насмешливо: «Эти уж попались — небось, не ускользнуть им от меня».
Рано утром она поднялась, и когда увидела, как они сладко спят и как румянец играет на их щёчках, она пробормотала про себя: «Лакомый это будет кусочек!»
Тогда взяла она Гензеля в свои жёсткие руки и снесла его в маленькую клетку, и приперла в ней решётчатой дверкой: он мог там кричать сколько душе угодно — никто бы его и не услышал. Потом пришла она к сестричке, растолкала её и крикнула:
— Ну, поднимайся, лентяйка, натаскай воды, свари своему брату чего-нибудь повкуснее: я его посадила в особую клетку и стану его откармливать. Когда он ожиреет, я его съем.
Гретель стала было горько плакать, но только слёзы даром тратила — пришлось ей всё то исполнить, чего от неё злая ведьма требовала.
Вот и стали бедному Гензелю варить самое вкусное кушанье, а сестричке его доставались одни только объедки.
Каждое утро пробиралась старуха к его клетке и кричала ему:
— Гензель, протяни-ка мне палец, дай пощупаю, скоро ли ты откормишься?
А Гензель просовывал ей сквозь решётку косточку, и подслеповатая старуха не могла приметить его проделки и, принимая косточку за пальцы Гензеля, дивилась тому, что он совсем не жиреет.
Когда прошло недели четыре и Гензель всё по-прежнему не жирел, тогда старуху одолело нетерпенье, и она не захотела дольше ждать.
— Эй ты, Гретель, — крикнула она сестричке, — проворней наноси воды: завтра хочу я Гензеля сварить — каков он там ни на есть, худой или жирный!
Ах, как сокрушалась бедная сестричка, когда пришлось ей воду носить, и какие крупные слёзы катились у неё по щекам!
— Боже милостивый! — воскликнула она. — Помоги же ты нам! Ведь если бы дикие звери растерзали нас в лесу, так мы бы, по крайней мере, оба вместе умерли!
— Перестань пустяки молоть! — крикнула на неё старуха. — Всё равно ничто тебе не поможет!
Рано утром Гретель уже должна была выйти из дома, повесить котелок с водою и развести под ним огонь.
— Сначала займёмся печеньем, — сказала старуха, — я уж печь затопила и тесто вымесила.
И она толкнула бедную Гретель к печи, из которой пламя даже наружу выбивалось.
— Полезай туда, — сказала ведьма, — да посмотри, достаточно ли в ней жару и можно ли сажать в неё хлебы.
И когда Гретель наклонилась, чтобы заглянуть в печь, ведьма собиралась уже притворить печь заслонкой: «Пусть и она там испечётся, тогда и её тоже съем».
Однако же Гретель поняла, что у неё на уме, и сказала:
— Да я и не знаю, как туда лезть, как попасть внутрь?
— Дурища! — сказала старуха. — Да ведь устье-то у печки настолько широко, что я бы и сама туда влезть могла.
И, подойдя к печке, сунула в неё голову.
Тогда Гретель сзади так толкнула ведьму, что та разом очутилась в печке, да и захлопнула за ведьмой печную заслонку, и даже засовом задвинула.
Ух, как страшно взвыла тогда ведьма!
А Гретель тем временем прямёхонько бросилась к Гензелю, отперла клетку и крикнула ему:
— Гензель! Мы с тобой спасены!
Тогда Гензель выпорхнул из клетки, как птичка, когда ей отворят дверку.
О, как они обрадовались, как обнимались, как прыгали кругом, как целовались! И так как им уж некого было бояться, то они пошли в избу ведьмы, в которой по всем углам стояли ящики с жемчугом и драгоценными каменьями.
— Ну, эти камешки ещё получше голышей, — сказал Гензель и набил ими свои карманы, сколько влезло.
А там и Гретель сказала:
— Я тоже хочу немножечко этих камешков захватить домой.
И насыпала их полный фартучек.
— Ну, а теперь пора в путь-дорогу, — сказал Гензель, — чтобы выйти из этого заколдованного леса.
И пошли — и после двух часов пути пришли к большому озеру.
— Нам тут не перейти, — сказал Гензель, — не вижу я мосточка.
— И кораблика никакого нет, — сказала сестричка. — А зато вон там плавает белая уточка. Коли я её попрошу, она, конечно, поможет нам переправиться.
И крикнула уточке:
Уточка, красавица!
Помоги нам переправиться;
Ни мосточка, ни жердинки,
Перевези же нас на спинке.
Уточка тотчас к ним подплыла, и Гензель сел к ней на спинку и стал звать сестру, чтобы та села с ним рядышком.
— Нет, — отвечала Гретель, — уточке будет тяжело; она нас обоих перевезёт поочерёдно.
Так и поступила добрая уточка, и после того, как они благополучно переправились и некоторое время ещё шли по лесу, лес стал им казаться всё больше и больше знакомым, и наконец они увидели вдали дом отца своего.
Тогда они пустились бежать, добежали до дому, ворвались в него и бросились отцу на шею.
У бедняги не было ни часу радостного с тех пор, как он покинул детей своих в лесу; а мачеха тем временем умерла.
Гретель тотчас вытрясла весь свой фартучек — и жемчуг и драгоценные камни так и рассыпались по всей комнате, да и Гензель тоже стал их пригоршнями выкидывать из своего кармана.
Тут уж о пропитании не надо было думать, и стали они жить да поживать, да радоваться.
Моей сказочке конец.
По лесу бежит песец.
Кто поймать его сумеет,
Тот и шубу заимеет.